Заболотский Никифор Михайлович, священник

Из некролога:  «о. Никифор с юных лет испытал на себе и бедность и всевозможные лишенья… Лишь путем больших семейных жертв удалось отвезти его в Смоленск. Там, поступивши в семинарию, он уже почти всецело был предоставлен самому себе. Желание учиться и стать помощником своей бедной семье, при полном отсутствии всяких средств к своему материальному обезпечению, заставило о. Никифора, с первых же шагов его семинарской жизни, самому изыскивать способы даже к своему пропитанию. Приходилось одновременно и учиться, и зарабатывать себе средства к существованию».

Все это не могло не отразиться на его и без того слабом здоровье, и к концу семинарского курса отец Никифор «почувствовал боль в груди, кашель и даже заметил кровохарканье. Роковой недуг, чахотка, закрался в благоприятную для себя почву… Эти жестокие уроки жизни не пропали для покойного: видимо, глубоко на душе запала у него его горькая юность, очевидно, лучше всех он чувствовал и свое безнадежное положение, и у него выработался, — замечательный по теперешнему времени, — истинно-христианский характер пастыря кроткого, смиренного, никого никогда не только не обидевшего, но даже и не обеспокоившего, таившего в себе самом свою болезнь и ее роковой исход, единственно преданного и покорного до самозабвения одной только премудрой и всеблагой воле, всему полагающей свои цели и свои пределы.

Искренно преданный своему долгу, он всеми силами старался приблизиться к идеалу христианского пастырства... Ни положение, ни образование, ни пол, ни возраст его пасомого — ничто не удерживало его от назидания, увещания слова и любви. Со всеми он был одинаков и всех одинаково любил. Всякое горе и всякую радость своих прихожан он делил с полным участием и на всякую их нужду отзывался своим преданным, любящим сердцем. Один порок их не давал ему покоя — пьянство, и он с самоотвержением боролся с ним, устроил при своей церкви Общество трезвости… и уже начал пожинать плоды своей деятельности. И за то искренняя и преданная любовь к нему была ответом со стороны решительно всех знавших его за его общее расположение ко всем. Все его любили, и все молились о его здоровье. Иначе и быть не могло: никто решительно не слыхал от него за всю его жизнь ни одного обидного слова, даже не видел его обидного взгляда, и это не только из прихожан, даже из его собственной семьи и прислуги, которую он почти не менял и которая сама не шла от него.

Дорогая всем жизнь угасала незаметно, на глазах у всех. Лишь он один, лучше всех знавший свое положение, ни разу словом не обмолвился о тяжести своего болезненного существования, ни разу даже жене своей не пожаловался на горечь печальной разлуки. До самого конца не переставал он священнодействовать и не менял своего спокойного, приветливого характера. До самого конца и в постель не ложился и почил, можно сказать, на своих ногах. Лишь в последней свой день, который он начал так же, как и всякий свой день раньше, на предложение жены "причаститься" он ответил: "как я рад, что ты догадалась: я давно собираюсь исповедаться и причаститься, да все боялся тебя обеспокоить". И точно ожидал его дух этого момента! Причастившись и пособоровавшись, он уже лег, и тотчас же началась его христианская кончина. Кругом себя посадил он всю свою семью… благословил всех, запретил плакать и тогда начал говорить свое последнее завещание. И замечательно: о земных делах, о будущности своей семьи — ни слова!» Одними из последних его слов были: «Наконец Господь удостоил меня дожить до счастливейшего дня в моей жизни».