Из воспоминаний протоиерея Василия Розалиева о выдающемся ставропольском архипастыре епископе Кавказском и Екатеринодарском Феофилакте (Губине; 1817–1872)

«Положительно и без всякого преувеличения можно утверждать, что Преосвященный Феофилакт весь был поглощен мыслью о труде и неразлучной с трудом святительской думой о благоустройстве Богом вверенной ему Кавказской епархии.

…До того засиживался он за ночною работою в келье, что нередко засыпал над рабочим столом, и келейники с трудом добуживались его. До того утомлялся от труда и малосонных ночей, что иногда его, заснувшего в таком изнеможении над столом, не добуживались даже. Был пример, что раз, после безуспешных попыток разбудить, перенесли его на постель, как ребенка, на руках. И до того сосредоточивался вниманием, читая дело или пиша серьезную бумагу, что иногда не видел, как отворялись двери рабочего кабинета, как входил его келейник, и долго не слышал многократных окликов последнего. Пораженные необычайным, невиданным ими дотоле таким трудом, келейники, как домашние его, умоляли его иногда поберечь себя и свое здоровье, и без того уже крайне ненадежное. Ответ был один: "Не ваше дело", или: "Я знаю, что делаю"…

Ввиду общего блага епархии, он положительно на все обращал внимание, но… всего более, однако, беспокоили его нерешенные дела о священниках. Пишущему эти строки в подобных обстоятельствах он говаривал часто: "Как не поспешить! Ведь это не причетники; они (священники) — кормила, свет, соль своего прихода. Может быть, кормило-то уже давно требует поправки, соль обуявает и свет тускнеет, — а мы ничего не делаем для предотвращения вреда и пресечения соблазна"…

Кто не слышал о ночных беседах его с пастырями сел и станиц, собираемыми им нарочито в известном месте на пути следования? Далеко за полночь, а беседа его еще длится. Несмотря на усталость, а ему хочется еще и еще простереть к ним слово о высоком призвании их, о взаимном труде, нуждах и горе. Растрогается сам, растрогает порою до слез и своих собеседников — пастырей. Могуче и тепло было слово его!..

В трудовой многосторонней жизни и деятельности своей... архипастырь натурально сталкивался нередко с более или менее тяжелыми обстоятельствами, которые и слагались не по его мысли, и разрешались не по его желанию: при всем том позволяем себе сказать с полным убеждением, что христианская душа его едва ли когда знала такое горе, которое бы надолго овладевало ею, и испытала такую скорбь, которая бы до глубины потрясала ее. Опираясь в распоряжениях своих всегда на их благопотребность и законность, а в разрешении дел — на строгий анализ их, более же всего возверзая во всем печаль свою на Господа, он был по большей части бодр духовно. Возмущался, но не до уныния; огорчался, но ненадолго. По большей части, что было вчера, то назавтра как бы не существовало для него или же оставляло в нем едва заметный след…

Помнится мне, года полтора тому назад, с отцом кафедральным протоиереем мы были позваны зачем-то к Преосвященному Феофилакту; был он и в то время тоже тяжко болен. Видя его изнеможение, кто-то из нас осмелился посоветовать ему не утомлять себя слишком трудами, а по временам хотя давать себе и покой. Помолчав немного и, будем откровенны, нахмурив брови, Преосвященный в ответ сказал нам: "Нет, други, не так; не таков я. Пока не во гробе, не выпущу своего дела из рук"…

По смерти архипастыря все присутствовавшие при помазании честных останков его елеем и при облачении поражены были ужасом при взгляде на эти останки. "Как мог жить и действовать человек в таком изможденном, в таком иссохшем теле!", — каждый невольно подумал тогда. А он, благодатью Божией, жил и действовал, помня всегда, прежде всего и паче всего, что должно непременно «делать дела, доколе есть день» [см. Ин. 9, 4]…».