Красновский Аникита Иванович, священник

«17-го ноября 1889 года скончался один из старейших священников Московской епархии, более полувека послуживший в священном сане… — иерей Аникита Иванович Красновский. Чувство нравственного долга почтить память покойного заставляет нас сказать о нем несколько слов», — так начинается вышедший в Москве в 1890 г. отдельным изданием некролог священника Аникиты Красновского. Его жизнь являет собой удивительный пример самопожертвования ради детей. На похороны почившего скромного труженика, который даже не состоял в штате ни одного московского храма, а был все время «на подхвате», стеклось великое множество народа, потому что его жизнь являла удивительный пример глубокого христианского смирения, готовности на новые и новые безвозмездные труды ради ближнего, воплощения в своей жизни слов апостола Павла: «я научился быть довольным тем, что у меня есть» (Фил. 4, 11).

«Официальный отчет о его службе очень короток: сын дьячка с. Черкизова Коломенского уезда; родился в 1808 году; обучался в Московской духовной семинарии, помещавшейся в его время в Заиконоспасском монастыре; по окончании полного семинарского курса в 1832 г. поступил во священника в с. Зеленую Слободу Бронницкого уезда; прослужив беспорочно на одном месте 37½ лет, уволился за штат, передав место зятю; по выходе за штат 15 лет служил по найму "ранним священником" и 5 лет был на покое; в бытность штатным священником проходил должность депутата, а под конец своей штатной службы был благочинным. Наград и знаков отличия не имел никаких, кроме бронзового креста за Крымскую кампанию. За выслугу лет пользовался пенсией. 

Так короток и беден событиями его послужной список, а между тем безвестный сельский священник много видал на веку своем, много потрудился, и его жизнь была непрерывным рядом неисчислимых трудов, забот и всевозможных лишений с ранней юности до глубокой старости. Рос он при мачехе, в семье, состоящей из 12-ти человек — 6 братьев и 6 сестер. Таким образом о. Аникита с самых первых своих жизненных шагов обрекался на всевозможные лишения. Получил он образование при таких условиях, что в настоящее время не верится, что можно учиться при таких обстоятельствах. Явившись в Москву для обучения в семинарии безо всяких средств, он буквально скитался по Москве, не имея определенного места жительства, ночуя то тут, то там, где его приютят, и по два дня ему приходилось быть без куска хлеба. Чаще всего давал ему приют его старший брат, давно почивший иерей Иоанн, в то время учившийся в семинарии и пользовавшийся монастырским содержанием, делясь с ним тем, что сам получал от монастыря и пуская его на ночлег; но это нужно было делать тайно от монастырских властей, не позволявших подобных вещей, а потому при каждом обходе монастырского казначея приходилось скрываться куда попало, чаще всего под койку.

Только уже к концу семинарского обучения о. Аниките посчастливилось достать урок за квартиру и стол, и таким образом приобрести некоторую оседлость. Несмотря на такие, можно сказать, препятствия к обучению, о. Аникита все-таки с Божией помощью окончил семинарский курс, что в то время составляло большую редкость.

Так был горек корень учения, но не особенно сладки оказались и плоды его. По окончании семинарского курса о. Аникита поступил священником в с. Зеленую Слободу, место в то время настолько бедное, что кроме него не было еще охотников занять оное. К тому же женился на бедной сироте — дочери умершего священника, где был дьячком его отец.

На первом же году по смерти тещи он должен был дать у себя приют, а в последствии выдать замуж сироту свояченицу; затем вскоре умирает отец и ему пришлось взять к себе двух сестер-сирот и одну из них выдать замуж. Далее стали подрастать свои дети, причем старшие сыновья умирали, а дочери оставались жить; родившиеся уже последними детьми три сына стали жить и тем увеличили заботу ввиду будущего обучения их. Чтобы устроить старшую дочь, о. Аниките пришлось израсходовать все скудные сбережения, накопленные усиленным трудом и непрерывными лишениями, а между тем подросли сыновья и уже двое обучались в училище. Чтобы устроить еще хотя одну дочь (их было две невесты) и в тоже время дать возможность сыновьям получить образование, пользуясь казенным содержанием, он, 37½ лет прослуживши самостоятельно, сдает место зятю и, имея при себе жену, дочь-невесту и трех несовершеннолетних сыновей, не желая быть в тягость зятьям, отправляется в Москву для приискания средств к существованию как себе, так и своей семье.

Начались испытания в жизни. Первое время он терпел крайний недостаток в жизненном довольстве: скитался по Москве без определенного места жительства, нанимаясь отправлять церковные службы то тут, то там, куда звали и где была в том нужда. Было время, когда он не имел где главы приклонить; время, когда "Христа ради" имел он с женой приют в Рождественском монастыре[1], пользуясь от сердобольной игуменьи Евфросинии (Царство ей Небесное) монастырской кельей и столом; было время потом, когда он жил на 15-ти руб. в месяц, выплачивая из них 8 рублей за квартиру-угол, снимаемый в кухне одного мещанина, и в этой убогой обстановке должен был проживать сам-четвёрт[2] с женой, дочерью и сыном (только поступившим в cеминарию и еще не принятым на казенное содержание, два же других пользовались казенным содержанием). Только уже поступивши "ранним священником" сначала к Успению на Могильцы, а потом вскоре перешедши к Троице на Арбат, он нашел сравнительный покой себе.

При заботе о хлебе насущном тяжелым камнем лежала на сердце неотступно преследовавшая его дума о судьбе сыновей, которых он не думал вырастить, что еще более омрачало жизнь его. Терпеливо нес старик свой тяжелый крест. В этой тяжелой борьбе нравственной его поддержкой была покойная жена его Александра Матвеевна, неразлучно всюду сопровождавшая его и делившая с ним все невзгоды, женщина религиозная, трудолюбивая, заботливая, горячо любившая мужа и детей. Глубокая благодарность о.о. настоятелям, от которых о. Аникита был в зависимости, когда был ранним священником! Сердечное спасибо им за их доброе расположение и внимание к старику, за их поддержку его в его трудах, за их снисхождение к его немощам!

Только чрез 50 с лишком лет священства и уже 75 лет от роду Господь привел ему увидать своих сыновей пристроившимися: старший сын, получив университетское образование, устроился врачом в Москве, два младших, получив академическое образование, устроились священниками в Москве же. Только теперь мог он сбросить с себя бремя забот и уже непосильного труда и вздохнуть свободно. Сыновья приготовили ему пристанище для покоя после многотрудной жизни; как утешался детьми старик, как радовался на них, окруженный их заботами, он юнел и расцветал, видя сыны сынов своих.

Но тут светлые дни его омрачились горестным событием, нравственно потрясшим старика и расшатавшим его здоровье: умерла жена его, и жалко было видеть убитого горем старца у гроба своей подруги, более полувека делившей с ним и радость, и горе! Здоровье старика надломилось, преклонный возраст, нравственное потрясение, также понесенные труды и лишения дали знать о себе. О. Аникита становится хилым и слабым старцем, силы быстро слабеют; старик таял и Богослужение, доставлявшее ему отраду, стало не по силам. 12 августа 1889 года в день своего Ангела он последний раз отслужил соборне с сыном Литургию; с 17-го октября он уже не в состоянии был ходить, попросил положить его на койку, на которой умерла его жена, и уже более не вставал с этой койки. С полным самоотвержением ходила за ним, как и за покойною матерью, дочь девица, отказавшаяся от замужества для своих престарелых родителей и малолетних братьев. Давно уже чувствовал покойный приближение смерти; еще будучи на ногах он сподобился Таинства Елеосвящения, совершенного над ним детьми; каждую неделю и обыкновенно в пятницу исповедовался и причащался Св. Таин; делал нужные распоряжения на случай смерти; горячо желал, чтобы хотя один из сыновей был при его кончине; завещал, чтобы дети священники поспешили своими руками облачить его по смерти и еще при жизни настоял приготовить облачение для его погребения и пожелал видеть это облачение; горячо прощался с сыновьями, прося каждого обнять его; неоднократно прощаясь, благословлял сыновей "на вся благая", как он выражался, завещая каждому честную деятельность в своем звании и покорность воле Божией. 17 ноября в 8 часа дня он мирно почил на руках детей; один из сыновей священников напутствовал его молитвой "на исход души". Сыновья священники облачили его в священные одежды, положили под святые иконы, накрыли лицо воздухом, дали в руки Крест и Евангелие и тотчас же совершена была первая панихида по усопшем.

В тот же день собрались племянники и племянницы покойного, глубоко чтившие и уважавшие его. Весь следующий день панихиды непрерывно следовали одна за другой, стекавшимися ко гробу усопшего родственниками и знакомыми покойного. 19 ноября в Воскресенье[3] совершено было отпевание тела покойного, в Воскресенской, в Таганке, церкви. Гроб вынесен был в церковь на руках зятьев и сыновей. Литургию совершали зятья, сыновья и племянники покойного. Отпевание совершал местный о. благочинный Николоямской священник о. Иоанн Смирнов в сослужении 14 священников и 8 диаконов. Гроб окружало множество родственников, число коих простирается за 70 человек; одних детей и внуков было 25 человек. К погребению прибыли проживавшие в Москве его прежние прихожане сельские, крещенные им, выросшие на его глазах и теперь многие уже убеленные сединами. Стечение народа было так велико, что храм был буквально полон народом. Во время отпевания Ново-Пименовскии священник о. В. М. Славский в обычное время сказал слово, глубоко тронувшее присутствующих и вызвавшее слезы умиления. Прощание длилось более часа. Из церкви гроб вынесен был на руках детей и несомый его прежними сельскими прихожанами, на перебой старавшимися хоть сколько-нибудь понести "старого батюшку", в предшествии 4-х хоругвей и святых икон сопровождался громадною толпою народа до Андроньева монастыря — места последнего упокоения. Смотря на это движение громадной толпы, можно было подумать, что хоронят не смиренного и безвестного сельского и уже заштатного священника, а какого-нибудь знатного и известного общественного деятеля.

Так наградил его Господь в сей жизни, за самоотвержение для детей, за его добрые душевные качества, за его образцовую честность и усердие при исполнении выпавшего на его долю невиданного служения, за его глубокую преданность воле Божией и безропотное несение своего креста.

Покойный был честный исполнитель своего долга и благоговейно относился к службе церковной и вообще к своим священническим обязанностям. В бытность свою сельским священником он неусыпно радел о своем скромном храме. Вместе с церковным старостою покойным И. М. Ляпуновым он изыскивал средства украшать храм, насколько можно. Имея 1500 р. наличных денег, они расширили храм, устроили его теплым, сделали придел и приготовили место для другого, на что было потрачено более 6000 р. И все это собрано было ими от доброхотных дателей. Много труда и хлопот положили они на это дело, не ища себе никакой награды.

Одним из отличительных качеств покойного было постоянное довольство своим жребием; он никогда не хлопотал об улучшении своего быта, ничего не делал с тем, чтобы выделиться или отличиться и всегда был доволен тем, что у него есть, совершенно равнодушно относясь к разным превратностям судьбы. Никогда никто не слыхал от него жалобы на свою жизнь, хотя подчас она была весьма нелегка, хотя временами в ней были такие случаи, что об одном из них страшно и сейчас вспомнить. Другими отличительными чертами его характера были: кротость, прямота, добродушие и простосердечие. Эти качества делали его уживчивым со всеми, вселяли во всех любовь и расположение к нему. Он ни о ком не сказал худого слова, он не дозволял себе сказать что-либо в ответ даже на обиды. Все знали его за человека добродушного, простого и бескорыстного. Он был молчалив, как бы замкнут в себе, но все симпатизировали ему. Его дом с первого же года службы был открыт для всех, и кто только не был у него! Едва он поселился в Москве, как его уже ищут и с радостью посещают, где бы он ни был. У него встречались родственники, не видевшиеся по 30 лет и даже от роду не видавшиеся; его дом был родной дом для племянников и племянниц, обучавшихся в разных заведениях, а в последствии и для внуков; у него был постоянный ночлег для всех сельских родственников, всякий, приезжая в Москву, считал своим долгом навестить "братца", или "дядюшку" и "дедушку"; всех привлекало его чистосердечие и гостеприимство, и всякий, не стесняясь, чувствовал себя у него, как у себя дома. Люди уже почтенных лет и заслуженные звали его "родителем" и "папашей". Постоянно ровное добродушие и простота, а также его бескорыстность стяжали ему глубокую любовь и уважение между его прихожанами. Он был отец для своих сельских прихожан, они души не чаяли в своем "батюшке", со слезами, как бы хороня его, прощались с ним, когда он сдал место зятю и, спустя 20 лет, не преминули явиться к нему на похороны и проводить его до последнего места покоя. В бытность ранним священником, он пользовался любовью и расположением лиц, от которых находился в зависимости, и вообще всех, с которыми так или иначе на своем служебном поприще приходилось сталкиваться. Смело заявляем это, ибо еще живы все эти лица, и они могут подтвердить эти слова.

Наконец, о. Аникита был прекраснейший отец семейства. Отец-друг, которого дети почитали не за страх, но за совесть. Он никогда не хвалил, никогда не бранил детей, всегда молчал, но как-то молча заставлял любить и уважать себя, и дети знали, как угодить ему. Зятья и невестки считали его за родного отца, натянутых отношений никогда не было; вся новая родня, присоединяемая узами брака его детей, по-родному любила и уважала его; маленькие внучата с удовольствием бежали к дедушке, и он и их умел привлечь к себе.

Сыновья много обязаны ему своим высшим образованием, он, уже почти 70-тилетний старик, не только не отговаривал, но всегда поощрял их в предпринятом труде дальнейшего высшего образования, всячески стараясь помочь им. Никогда он не вмешивался в дела детей: "сам возраст имать" — обыкновенно говорил он. Когда сыновья устроились и были в состоянии помочь отцу, он стеснялся воспользоваться их пособием — "пою Богу моему, дондеже есмь" — упрямо говорил старик, когда дети умоляли его идти на покой. А как любил он детей! Он готов был все отдать для их блага. Как скорбел о них, когда с ними бывали неприятности! Когда один из сыновей, уже устроившись, тяжело заболел тифом, страшно было смотреть на старика; полный глубокого горя, молча ломал руки старик над своим метавшимся в бреду детищем, и, может быть, только горячие молитвы отца спасли сына от преждевременной смерти.

Мир праху твоему, смиренный и честный труженик, добрый человек и самоотверженный отец! Упокой Господи, душу твою! Прости, что дерзнули сказать нечто в похвалу тебе: от избытка сердца уста глаголют!»

__________________________

[1] В этом монастыре ему пришлось временно исправлять службу за священника о. Рубцова, бывшего в отпуску.
[2] Сам-четвёрт — старинный оборот, означающий: вчетвером (прим. ред.)
[3] Здесь исполнилось желание покойного, высказанное одному из сыновей: он, как бы предвидя день кончины, говорил: «ты похорони меня в воскресенье».